Неточные совпадения
Он нагнулся, гикнул, вытянул лошадь по
шее; лошадь замотала головой, взвилась на дыбы, бросилась в сторону и отдавила одной
собаке лапу.
Не успели мы ступить несколько шагов, как нам навстречу из-за густой ракиты выбежала довольно дрянная легавая
собака, и вслед за ней появился человек среднего роста, в синем, сильно потертом сюртуке, желтоватом жилете, панталонах цвета гри-де-лень или блё-д-амур [Розовато-серого (от фр. gris de lin)… голубовато-серого (от фр. bleu d’amour).], наскоро засунутых в дырявые сапоги, с красным платком на
шее и одноствольным ружьем за плечами.
По утрам, через час после того, как уходила жена, из флигеля шел к воротам Спивак, шел нерешительно, точно ребенок, только что постигший искусство ходить по земле. Респиратор, выдвигая его подбородок, придавал его курчавой голове форму головы пуделя, а темненький, мохнатый костюм еще более подчеркивал сходство музыканта с ученой
собакой из цирка. Встречаясь с Климом, он опускал респиратор к
шее и говорил всегда что-нибудь о музыке.
Хорошо знакомое пухлое, широкое лицо неузнаваемо, оплыло, щеки, потеряв жир, обвисли, точно у бульдога, и сходство лица с мордой
собаки увеличивалось шерстью на щеках, на
шее, оскаленными зубами; растрепанные волосы торчали на голове клочьями, точно изорванная шапка.
Около полудня мы сделали большой привал. Люди тотчас же стали раздеваться и вынимать друг у друга клещей из тела. Плохо пришлось Паначеву. Он все время почесывался. Клещи набились ему в бороду и в
шею. Обобрав клещей с себя, казаки принялись вынимать их у
собак. Умные животные отлично понимали, в чем дело, и терпеливо переносили операцию. Совсем не то лошади: они мотали головами и сильно бились. Пришлось употребить много усилий, чтобы освободить их от паразитов, впившихся в губы и в веки глаз.
Скворец, скосив на нее круглый живой глаз юмориста, стучит деревяшкой о тонкое дно клетки, вытягивает
шею и свистит иволгой, передразнивает сойку, кукушку, старается мяукнуть кошкой, подражает вою
собаки, а человечья речь — не дается ему.
Я отнимаю пробку. Степка огорченно оглядывается. Но вот глаза его оживились, он вскакивает на подоконник и издает свое изумленное «у-у!». На улице стоит извозчик; Степка, вытянув голову, с жадным любопытством таращит глаза на лошадь. Я поглажу его, — он нетерпеливо отведет ручонкой мою руку, поправится на подоконнике и продолжает глазеть на лошадь. Пробежит по улице
собака. Степка весь встрепенется, волосы на
шее и спине взъерошатся, глаза беспокойно забегают.
Тот сейчас же его понял, сел на корточки на пол, а руками уперся в пол и, подняв голову на своей длинной
шее вверх, принялся тоненьким голосом лаять — совершенно как
собаки, когда они вверх на воздух на кого-то и на что-то лают; а Замин повалился, в это время, на пол и начал, дрыгая своими коротенькими ногами, хрипеть и визжать по-свинячьи. Зрители, не зная еще в чем дело, начали хохотать до неистовства.
— Видал? — улыбаясь, спросила бабушка. — А я вначале опозналась, думала —
собака, гляжу — ан клыки-то волчьи, да и
шея тоже! Испугалась даже: ну, говорю, коли ты волк, так иди прочь! Хорошо, что летом волки смиренны…
Незадолго перед этим Валёк отравил мою
собаку; мне очень захотелось приманить эту, новую. Я выбежал на тропу,
собака странно изогнулась, не ворочая
шеей, взглянула на меня зеленым взглядом голодных глаз и прыгнула в лес, поджав хвост. Осанка у нее была не собачья, и, когда я свистнул, она дико бросилась в кусты.
Герасим посмотрел на него, указал на
собаку, сделал знак рукой у своей
шеи, как бы затягивая петлю, и с вопросительным лицом взглянул на дворецкого.
Властно захватило новое, неизведанное чувство: в приятном остром напряжении, вытянув
шею, он всматривался в темноту, стараясь выделить из неё знакомую коренастую фигуру. Так, точно
собака на охоте, он крался, думая только о том, чтобы его не заметили, вздрагивая и останавливаясь при каждом звуке, и вдруг впереди резко звякнуло кольцо калитки, взвизгнули петли, он остановился удивлённый, прислушался — звук шагов Максима пропал.
У этого субъекта совсем не было
шеи, и хитрая ярославская голова приросла прямо к плечам; но, несмотря на такой органический недостаток, ярославец обладал замечательной подвижностью, как ученая
собака, смотрел прямо в глаза и к каждому слову прибавлял самое деликатное с.
Она вскочила и с тем выражением в глазах, которое бывает у
собак, когда их бьют, бросилась ему на
шею, заливаясь слезами, крепко обвила ее, прося прощения и обещая бросить ужасную привычку.
— Пустое, брат, — отвечал запорожец, мигнув Алексею, — тащите его!.. иль нет!.. постой!.. Слушай, рыжая
собака! Если ты хочешь, чтоб я тебя помиловал, то говори всю правду; но смотри, лишь только ты заикнешься, так и петлю на
шею! Жив ли Юрий Дмитрич Милославский?
Однажды, когда я преднамеренно рассказывал Бедеру, что у нас при опахивании деревни от коровьей смерти зарывают в землю черную
собаку и черную кошку живыми, Бедер воскликнул: «В такой деревне надо попа по
шею в землю зарыть и плугом голову оторвать».
Датчанка хорошо поняла волю его и вытянулась, как выезженная верховая лошадь; карла скок на нее, схватился одной рукой за
шею, как за гриву, а другой бросил кусок мяса за ворота;
собака туда ж, схватила кусок и, взметая пылью снег из-под ног, лётом помчала своего седока прямо к Летнему дворцу, который был не далее ста сажен от дома Щурхова.
Бывало, день-деньской сидит он над мальчиком и дует ему над ухом в самодельную берестовую дудку или же возит его в тележке собственного изделия, которая имела свойство производить такой писк, что, как только Аким тронется с нею, бывало, по улице, все деревенские
собаки словно взбесятся: вытянут
шеи и начнут выть.
Памятник Пушкина я любила за черноту — обратную белизне наших домашних богов. У тех глаза были совсем белые, а у Памятник-Пушкина — совсем черные, совсем полные. Памятник-Пушкина был совсем черный, как
собака, еще черней
собаки, потому что у самой черной из них всегда над глазами что-то желтое или под
шеей что-то белое. Памятник Пушкина был черный, как рояль. И если бы мне потом совсем не сказали, что Пушкин — негр, я бы знала, что Пушкин — негр.
Везде тихо-тихонько, только в полумраке на синем льду озера катается на коньках несколько прозябших мальчиков; на улице играют и вертятся на спинах две
собаки; но Плау не спит и не скучает; в окошках его чистеньких красных домиков везде горят веселые огоньки и суетливо бегают мелкие тени; несколько теней чешутся перед маленькими гамбургскими зеркальцами; две тени шнуруют на себе корсеты, одна даже пудрит себе
шею.
— Так ты говоришь, что Яшка повесился, сам себя предал казни? Как будто на его
шею не достало бы у нас другой петли, не нашлось бы и на его долю палача! Али затруднять не пожелал? Чуял,
собака, что не стоит новой веревки. Исполать ему, добру молодцу!
В следовавшей затем товарищеской беседе Эдвардс старался всякий раз доказать, что метод обучения Беккера никуда не годится, что страхом и побоями ничего не возьмешь не только с детьми, но даже при обучении
собак и обезьян; что страх внушает, несомненно, робость, а робость — первый враг гимнаста, потому что отымает у него уверенность и удаль; без них можно только вытянуть себе сухие жилы, сломать
шею или перебить позвонки на спине.
Он обыкновенно ходил задами села, когда же ему случалось идти улицей, одни
собаки обходились с ним по-человечески; они, издали завидя его, виляли хвостом и бежали к нему навстречу, прыгали на
шею, лизали в лицо и ласкались до того, что Левка, тронутый до слез, садился середь дороги и целые часы занимал из благодарности своих приятелей, занимал их до тех пор, пока какой-нибудь крестьянский мальчик пускал камень наудачу, в
собак ли попадет или в бедного мальчика; тогда он вставал и убегал в лес.
Я стал прощаться… Многое было сказано ночью, но я не увозил с собою ни одного решенного вопроса и от всего разговора теперь утром у меня в памяти, как на фильтре, оставались только огни и образ Кисочки. Севши на лошадь, я в последний раз взглянул на студента и Ананьева, на истеричную
собаку с мутными, точно пьяными глазами, на рабочих, мелькавших в утреннем тумане, на насыпь, на лошаденку, вытягивающую
шею, и подумал...
— Всем достанется! Не являйся тогда ко мне в контору, старый
собака! С вами церемониться?! Вы разве люди? Разве вы понимаете хорошие слова? Вы только тогда понимаете, ежели вас по
шеям бьют и делают вам неприятности! Чтоб ходил завтра!
Одни сплошь до
шеи покрывались самыми злокачественными золотушными паршами, каких ни на одной русской
собаке до тех пор было не видано; другие сделали себе падучую болезнь; третьи охромели, окривели и осухоручели.
Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо
собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна
собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, чтò зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и
шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.
— О, свинья! Трус! Предатель! — злобно зашипел Файбиш. — На же, на!.. Получи!.. Кнут резко свистнул в воздухе. Файбиш бил широко и размашисто, тем движением, каким он обыкновенно стегал
собак. Но Герш быстро повернулся к балагуле задом, сгорбился, спрятал
шею в плечи, и жестокие удары пришлись ему по спине и по рукавам.
На корм охотничьим
собакам молодых графов тратится по сорок четвертей овса в год, — «вдвое более того, что осчастливило бы десятки семей», по замечанию Толстого, — а Толстой в этой избыточной жизни сам
шьет себе сапоги.
Честь мою девичью мне легче бы было кинуть разбойнику в лесу, чем ему — так с меня спрашивать тоже много нечего: грешница, али праведница через то стала, а что стыд теперь всякой свой потеряючи, при всем народе говорю, что барская полюбовница есть, и теперь, значит, ведите меня к господину — последней коровницей али
собакой, но при них быть желаю, а уж слушаться и
шею свою подставлять злодею своему не хочу.
— Ну да! А этой зимой перед Рождеством на десять мучеников в Крите, когда метель день и ночь стояла… помнишь? — писарь предводителя сбился с дороги и сюда,
собака, попал… И на что польстилась! Тьфу, на писаря! Стоило из-за него божью погоду мутить! Чертяка, сморкун, из земли не видно, вся морда в угрях и
шея кривая… Добро бы, красивый был, а то — тьфу! — сатана.